Жестокость

В клубе еще не восстановленного после немецко-фашистской оккупации Дмитротарановского сахкомбината 14 июля 1947 года заседала выездная сессия Микояновского районного народного суда. Судили 47-летнюю колхозницу колхоза "Пролетарий" М. Ф. Казакову за то, что она "совершила кражу сахарной свеклы в количестве 5 кг и ржаных колосьев в количестве 600 г".

Неграмотная женщина с натруженными от многолетней тяжелой работы руками с трудом улавливала смысл происходящего. Здесь, в переполненном зале уцелевшего в войну барачного типа заводского клуба, оглашался судебный приговор, ломавший ее судьбу – судьбу солдатской вдовы, матери двоих сыновей в возрасте пяти и девятнадцати лет. Старший, совершеннолетний, отдавался на волю судьбы, младший – на воспитание брату осужденной. Имущество "ввиду отсутствия такового" не конфисковывалось. Приговор М. Ф. Казаковой был суров – пять лет заключения в исправительно-трудовых лагерях.

Это был первый в районе судебный процесс, основывавшийся на только что опубликованном указе Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года "Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества".

Статья 3-я указа гласила: "Кража, присвоение, растрата или иное хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до восьми лет с конфискацией имущества или без конфискации". По этой статье были осуждены многие колхозники, в основном задавленные нуждой женщины, вина которых состояла в том, что они, голодные сами, чтобы накормить голодных детей после работы на току прятали в одежде зерно, в поле подкапывали колхозную картошку или свеклу, срезали или подбирали после уборки урожая хлебные колоски (за что тогдашние средства массовой информации окрестили их "стригунами" и "парикмахерами").

При знакомстве с указом, который даже в пятитомной "Истории советского крестьянства", выпущенной в 80-х годах в издательстве "Наука", не упоминается и не комментируется,3 кажется, что речь идет о хищениях в особо крупных размерах: непомерно велики меры наказания за кражу и укрывательство расхитителей – от 2 до 25 лет.

Материалы судебных разбирательств в районных судах дают представление, как жестоко карали по этому указу, поражают несоразмерностью вины и меры наказания. 16 июля 1947 года Томаровский районный народный суд приговорил к шести годам лишения свободы колхозниц колхоза "Страна Советов" Е. Г. Пропашкину, имеющую ребенка шести лет, и незамужнюю Т. Н. Маслиеву за то, что они "по договоренности между собой совершили кражу картошки путем подкапывания кустов, около 4 кг, чем причинили убыток колхозу "Страна Советов" в сумме 600 рублей". Коллегия по уголовным делам областного суда, рассмотрев жалобу осужденных, нашла, что "суд правильно квалифицировал состав преступления осужденных… и меру наказания избрал в соответствии с совершенным преступлением. Осужденные Пропашкина и Маслиева в своих жалобах просят учесть их материальное положение, которое не является нормальным в силу разорения их хозяйств немецкими оккупантами. Просьба осужденных не может быть удовлетворена, так как их преступное действие было направлено на ослабление экономической мощи колхоза". Вот так: похищено 4 кг картошки – и "экономическая мощь" колхоза ослабела!

18 августа 1947 года Белгородский районный народный суд приговорил 18-летнюю колхозницу колхоза имени Парижской коммуны Добровольческого сельсовета М. А. Немыкину к пяти годам лишения свободы за хищение 31 корня сахарной свеклы. Довод подсудимой, что "она пошла на это преступление в силу крайней нужды", во внимание не был принят. Через несколько дней Микояновским нарсудом приговорена к шести годам лишения свободы 50-летняя колхозница колхоза "Крестьянин", мать троих детей 9, 11 и 18 лет Х. И. Ушакова. Она "будучи на вязке снопов 15 июля 1947 года путем обмолота совершила кражу зерна ржи в количестве 5 кг 500 г. После кражи была задержана председателем колхоза Самойловым, зерно изъято и сдано в кладовую колхоза". Принадлежавшее ей имущество конфисковано, дети 9 и 11 лет переданы на воспитание старшей дочери. На пять лет осуждены колхозница колхоза имени Сталина Тавровского сельсовета М. А. Марченко за кражу колосков ржи и колхозница колхоза "По пути Ильича" Соломинского сельсовета Белгородского района солдатская вдова, неграмотная Ф. Е. Филатова за кражу 2 кг 100 г ржи.

И таких решений в районных судах того времени немало. Зная содержание указа, голодные колхозницы все-таки решались на мелкие кражи. Ничто не принималось в расчет в качестве смягчающих вину обстоятельств. Одинаково карали и солдатских вдов с малолетними детьми, и только что достигших совершеннолетия девушек, колхозниц, не выработавших положенного минимума трудодней, и тех, кто трудился не покладая рук, кто во время войны, отказывая себе во всем, снабжал фронт и тыл хлебом, возводил оборонительные рубежи под Белгородом, помогал советским войскам выиграть Курскую битву – одну из решающих битв Великой Отечественной войны. Из колхозных тружениц они стали уголовными преступницами.

Указ от 4 июня 1947 года еще раз подчеркнул бесправное положение, в котором находилось колхозное крестьянство. Еще раз потому, что он появился не на голом месте. До него в течение 15 лет действовало близкое ему по духу и букве постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года "Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности", которое предусматривало "в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты – расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества".

Принятое вскоре после коллективизации, основывавшейся на административно-уголовных мерах по отношению к кулачеству и значительной части среднего крестьянства, это постановление наиболее широко применялось в судебной практике во время искусственно вызванного голода 1933 года.

В годы Великой Отечественной войны острую нужду в хлебе испытывал не только посаженный на карточное обеспечение горожанин, но и сам непосредственный производитель хлеба – колхозный крестьянин, сдававший в счет хлебопоставок почти все, что производил. Практику применения постановления от 7 августа 1932 года значительно расширили: теперь судили всех, кто совершал кражи хлеба даже в самых минимальных размерах.

В первые послевоенные годы колхозники оказались в еще более тяжелом положении, чем в войну. К началу 1946 года число трудоспособных членов колхозов в стране сократилось почти на треть, а число трудоспособных мужчин в связи с гибелью многих из них на фронте – более чем в два раза. Положение разоренных войной колхозов крайне усложнилось погодными условиями первого послевоенного года, исключительно неблагоприятными для сельского хозяйства. Во многих районах Центрального Черноземья из-за засухи урожай почти не возместил семян, затраченных на посевы.

Колхозы, не имея хлеба, не могли оплачивать трудодни. Колхоз "Пролетарий", в котором до осуждения работала М. Ф. Казакова, числился в Микояновском районе передовым хозяйством. Он объединял крестьян трех хуторов (76 трудоспособных женщин и 10 мужчин). В среднем каждая колхозница в 1946 году выработала 215 трудодней, и ей начислялось на трудодень всего лишь 300 г хлеба, 1,8 кг соломы и мякины, 1,2 кг сена.

Продукты, определенные на трудодни, часто выдавались не полностью, и задолженность колхозов по расчетам с колхозниками все возрастала. Люди питались очистками картофеля, свеклой, разными отходами. Правительственная продовольственная помощь была незначительна; люди голодали и шли на кражу хлеба из-за крайней нужды.

Пик действия указа от 4 июня 1947 года пришелся на вторую половину этого и первую половину следующего года. Всего осуждено более 300 тысяч человек, после чего давление решили ослабить. В августе 1948 года виновных в мелких кражах вывели из-под действия этого указа, тем самым в несколько раз сократив им наказание, а в 1949 году даже провели частичную амнистию.

Однако судебные преследования колхозников продолжались и проходили лишь с той разницей, что основывались на другом указе Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 года.

Вместо того, чтобы дать колхозникам возможность самим решать хозяйственные вопросы, распоряжаться произведенной продукцией, правительство вновь пошло на применение устрашающих мер, чтобы заставить их работать фактически бесплатно и под угрозой ареста платить непомерные налоги.

В ту пору было немало колхозников, не вырабатывавших установленного минимума трудодней. Особенно много их было в колхозах с низкой оплатой труда. В таких хозяйствах поддерживать трудовую дисциплину было трудно, несмотря на предусмотренные государством жесткие меры административно-судебного характера. Колхозники работали преимущественно, как они выражались, "за палочки" (начисленные трудодни) или получали плату, неадекватную затраченному труду. У них не было желания выходить на работу, за которую не получали должного вознаграждения. В Шаталовском, Уколовском, Старооскольском, Ивнянском, Боброводворском районах от 13 до 29 процентов трудоспособных колхозников в 1953 году не выработали обязательного минимума трудодней. А всего в белгородских колхозах насчитывалось свыше 29 тыс. таких колхозников.

По новому указу за уклонение от трудовой деятельности в сельском хозяйстве, невыработки обязательного минимума трудодней и прочие "провинности" колхозники выселялись в малообжитые районы в бассейнах Оби, Енисея и Лены. В том же году на спецпоселение сроком до восьми лет выселено более 23 тысяч человек. В РСФСР наибольшее количество крестьян выселено из Курской области, где тысячи семей жили в землянках и еще не оправились от потрясений засушливого лета 1946 года. На 1 сентября 1949 года отсюда, в том числе из районов, отошедших к Белгородской области, отправлено в места поселения 1680 "указников" – 756 мужчин и 924 женщины. Среди них было 1333 колхозника и 347 единоличников, отказавшихся вступать в колхозы и сознательно решившихся на ссылку.

Председателей колхозов, не соглашавшихся выселять колхозников, отстраняли от работы, исключали из партии, отдавали под суд. Были и более трагичные последствия таких отказов. Так случилось в колхозе имени Чапаева Валуйского района, где председатель колхоза Андросов накануне выселения колхозников покончил с собой, бросившись под поезд. В кармане гимнастерки у него обнаружили записку: "Я не хотел выселять людей".

На эти же годы приходится действие постановления Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) "О мерах по ликвидации нарушений устава сельскохозяйственной артели в колхозах". Как уже отмечалось, среди нарушений особо выделялось увеличение сверх установленной нормы приусадебных участков колхозников. Излишние площади безоговорочно обрезались.

Так под видом соблюдения положений устава сельхозартели, укрепления дисциплины, подъема производительности труда нарастали репрессии против жителей деревни, которые последние называли вторым раскулачиванием.

Составной частью этого "второго раскулачивания" являлось налоговое давление на колхозников.

Послевоенная система налогообложения состояла из нескольких видов государственных и местных налогов. Государственными были два самых крупных – сельскохозяйственный и подоходный, а также налог на холостяков, одиноких и малосемейных граждан. Местные налоги складывались из налога со строений, земельной ренты, разового сбора на колхозных рынках, сбора с владельцев транспортных средств. Как самостоятельный платеж налогового характера действовала государственная пошлина. Почти каждая семья платила самообложение, которое в отличие от налога являлось добровольным сбором. Решение о нем принималось на общем собрании колхозников, а полученные средства предназначались на ремонт дорог, постройку и ремонт школ, больниц и прочее. Практика показывала, что лишь незначительная часть получаемых средств от самообложения расходовалась по назначению.

До 1 января 1946 года колхозники платили введенный в 1942 году военный налог сначала в размере от 150 до 600 рублей на двор (в прежнем масштабе цен). Затем он резко возрос.

В 1946-1947 гг. было еще нередким предоставление льгот по налогообложению колхозам и колхозникам, особо пострадавшим во время оккупации. Так, Воронежский облисполком предоставил льготы по подоходному налогу за 1946 год 18 колхозам Шаталовского района 12 на сумму свыше 20,5 тыс. рублей и шести колхозам Буденновского района – свыше 13,3 тыс. рублей. В следующем году предоставлены льготы по сельскохозяйственному налогу хозяйствам военнослужащих, бывших партизан, а также "граждан, у которых во время оккупации уничтожено имущество", по Буденновскому району 46 хозяйствам, Алексеевскому – 72, Ладомировскому – 49, Шаталовскому – 131, Ровеньскому – 24, Уколовскому – 69.

Однако налоговое бремя безудержно росло, особенно в связи с ростом затрат на вооружение. Постановлением Совета Министров СССР от 30 марта 1948 года и указами Президиума Верховного Совета СССР от 13 и 15 июня того же года внесены изменения и дополнения в закон о сельскохозяйственном налоге. По сравнению с 1947 годом размер его повысился на 30 процентов. Увеличение произошло якобы "ввиду роста доходов колхозников от личного подсобного хозяйства, а также доходов единоличных крестьянских хозяйств".

Налоги были непосильны в первую очередь для многодетных вдов, престарелых колхозников, инвалидов войны и труда. Со временем хозяйства нетрудоспособных колхозников перестали освобождать от уплаты налогов, а с хозяйств погибших военнослужащих установилась налоговая скидка 50 процентов.

В течение 1948-1952 гг. без какой-либо огласки натуральные и денежные налоги с сельского населения повысились в три раза.

Финалом налогового удушения явились принятые в 1952 году законы "О сельскохозяйственном налоге" и "О подоходном налоге с колхозов". Снова повышалась общая сумма налогов, увеличивались учитываемые нормы доходности для личных хозяйств колхозников. Кроме того, к общему нормативному доходу от всех источников личных хозяйств устанавливалась единая 19-процентная надбавка за прочие доходы (от птицеводства, от выращивания молодняка скота и т. д.) вне зависимости от размеров этих доходов. К оплате привлекались доходы колхозников, получаемые от общественного хозяйства по трудодням в денежной и натуральной форме, что не делалось даже в годы войны. Налоги зависели не только от объема произведенной и проданной продукции, но и от размеров крестьянского хозяйства. Такой способ их исчисления был настолько велик, что держать скот, выращивать фруктовые деревья оказывалось попросту невыгодным. Крестьяне, чтобы избавиться от бремени налога, нередко вырубали фруктовые сады, за бесценок продавали скот.

Налоги приобрели силу закона, всякое сопротивление уплате, нарушение сроков считалось государственным преступлением. По дворам колхозников ходили многочисленные уполномоченные и налоговые агенты, требуя выполнения обязательств на поставку государству зерна, картофеля, мяса, молока, яиц, шерсти, кож. В помощь им привлекался сельский актив, информации о выполнении планов по сбору налогов заслушивались на заседаниях исполкомов сельских Советов.

По существу крупным денежным налогом были государственные займы, распространявшиеся фактически принудительно. Подписка на них организовывалась как социалистическое соревнование в предельно сжатые сроки. В народе росли антизаймовские настроения, а печать и радио сообщали о том, как единодушно люди откликаются на призыв помочь государству.

Колхозники, задавленные налоговым бременем, жаловались в местные и центральные советские и партийные органы на неправильное и непосильное обложение налогами. Только в 1950 году в Курской области было учтено свыше 26 тысяч таких жалоб. Из них только 3624 жалобы получили удовлетворительное решение. Не находили своего решения на местах и в центральных органах письма с предложениями об изменении системы организации труда в колхозах, уменьшении хлебопоставок и натуральной платы государству за работу машинно-тракторных станций.

Подписка на государственный заем в колхозе "По пути Ильича" Белгородского района. 1952 год.

Из судебного приговора Белгородского районного нарсуда от 15 августа 1947 года по обвинению колхозницы колхоза "По пути Ильича" Соломинского сельсовета солдатской вдовы Ф. Е. Филатовой в хищении 2 кг 100 г ржи.