Отрывок из повести "Лето Господне"

Масленица… Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в детстве: яркие пятна, звоны – вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую, снежную дорогу, уже замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми переборами гармоньи. Или с детства осталось во мне чудесное непохожее ни на что другое, в ярких цветах и позолоте, что весело называлось "масленица"? Она стояла на высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике – на блине?. – от которого пахло медом – и клеем пахло! – с золочеными горками по краю, с дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, – поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало, обвитое золотою канителью… Чудесную эту "масленицу" устраивал старичок в Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч – и "масленицы" исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто охладели. А тогда… все и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на "убогий блин", до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь еще для меня живая яркая радость, перед грустью… – перед постом?

Оттепели все чаще, снег маслится, С солнечной стороны висят стеклянною бахромой сосульки, плавятся, звякают о льдышки. Прыгаешь на одном коньке, и чувствуется, как мягко режет, словно по толстой коже. Прощай, зима! Это и по галкам видно, как они кружат "свадьбой", и цокающий их гомон куда-то манит. Болтаешь коньком на лавочке и долго следишь за черной их кашей в небе. Куда-то скрылись. И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, – масленица идет. Давно на окне в столовой поставлен огромный ящик: посадили лучок, "к блинам"; зеленые его перышки – большие, приятно гладить. Мальчишка от мучника кому-то привез муку. Нам уже привезли: мешок голубой крупчатки и четыре мешка "людской". Привезли и сухих дров, березовых. "Еловые стрекают, – сказал мне ездок Михаила, – "галочка" на припек. Уж и поедим мы с тобой блинков!"

Масленица в развале. Такое солнце, что разогрело лужи. Сараи блестят сосульками. Идут парни с веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные, внавалку, катаются на извозчиках с гармоньей. Мальчишки "в блина играют": руки назад, блин в зубы, пытаются друг у друга зубами вырвать – не выронить, весело бьются мордами.

Просторная мастерская, откуда вынесены станки и ведерки с краской, блестит столами: столы поструганы, для блинов. Плотники, пильщики, водоливы, кровельщики, маляры, десятники, ездоки – в рубахах распояской, с намасленными головами, едят блины. Широкая печь пылает. Две стряпухи не поспевают печь. На сковородках, с тарелку, "черные" блины пекутся и гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в ухе, шлепает их об стол, словно дает по плеши. Слышится сочно – ляппп! Все по череду: ляп… ляп… ляпп!.. Пар идет от блинов винтами. Я смотрю на двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и чавкают. Пар валит изо ртов, с голов. Дымится от красных чашек со щами с головизной, от баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, от их распаленных лиц, от масленых красных рук, по которым, сияя, бегают желтые язычки от печки. Синеет чадом под потолком. Стоит благодатный гул: довольны.

- Бабочки, подпекай… с припечком – со снеточком!..

Кадушки с опарой дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом, горелым маслом, ситцами от рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки, вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба – паром, до потолка.

- Ну, как, робятки?.. – кричит заглянувший Василь Василич, – всего уели? – Заглядывает в квашни. – подпекай-подпекай, Матрешь… не жалей подмазки, дадим замазки!..

Гудят, веселые. – По шкаличку бы еще, Василь Василич… – слышится из углов, – блинки заправить.

- Ва-лляй!.. – лихо кричит Косой. – Архирея стречаем, куды ни шло…

Гудят. Звякают зеленые четверти о шкалик. Ляпают подоспевшие блины.

…Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон. Завтра – "Господи и Владыко живота моего…" будет. Сегодня прощеный день, и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у дворника, у всех.

ВЫПУСК ПОДГОТОВИЛ МАРЛЕН ЕГОРОВ.