СУЩАЛИСЬ зимние сумерки. У калитки затихли скрипучие шаги, и звонкий голос окликнул стоящего на крыльце старика:

Отец, не знаете, где найти мне кузнеца Николая? – затушив только что прикуренную цигарку, неторопливо, будто нехотя, хозяин пошел на голос.

А вы кем ему будете?

Воевали вместе, однополчане. Сам я из Новороссийска, переписывались, звал к себе, да все собраться не мог, написал ему письмо…

Мил человек, да он, почитай, месяца три как уехал, куда-не слыхивал.

Поблагодарив, незнакомец, зябко подернув плечами, повернул к дороге.

Одет легко, да и ботиночки на рыбьем меху, по-отечески жалко стало приезжего.

Зайди в дом, отогрейся, а завтра мудренее сегодня.

В доме пахло деревенским нехитрым бытом, умиляло девичьей заботливостью: коренастый стол накрыт вышитой скатертью, на узких подоконниках сочными шапками алеет герань, ситцевые занавески перевязаны ленточками. Домотканые рулончики половиков греются у печи.

Катерина, подавай на стол ость у нас.

Из приоткрытой двери робко, с любопытством, выглянула девушка. Она не окинула взором сидящего за столом, а внимательно посмотрела ему в глаза. Затем быстрым движением одернула подол юбки, перекинула надоедливую косу за плечо и опустила глаза. Ярко вспыхнул румянец.

Волнение девушки невольно передалось случайному гостю, хотелось внимательно ее рассмотреть, но он боялся смутить ее окончательно, перевел взгляд на хозяина и приготовился отвечать на его расспросы. Катя не ходила по горнице, а, стараясь не привлекать к себе внимания, бесшумно, молнией пронеслась от печки к столу и обратно и скрылась за дверью.

Но хозяин не спешил, нарезал крупными ломтями домашний хлеб, принялся тихо хлебать дымящиеся щи из глубокой чашки, молча приглашая гостя следовать его примеру.

Когда ужин закончили, хозяин вкрадчиво, будто извиняясь, спросил:

Как звать-то вас? Меня зовут в деревне Евсеичем.

Молодой человек, немного разомлевший от сытной еды, тихого щелканья ходиков, мягкого тепла печки, даже вздрогнул от голоса хозяина, неожиданно назвал себя полным именем: Артемий Степаныч.

Будем знакомы, Артемий Степаныч, – протянул через стол крепкую руку хозяин. – За каким счастьем подался в наши края?

Да я и не думал здесь прирастать, хотел, по оказии, с другом повидаться, а там как Бог даст, спешить некуда.

Евсеич про себя отметил, что хоть и молод гость, тяжелые времена оставили свои отметины: в глазах затаилась мудрая глубина – дитя тяжелого труда и испытаний, узкие бороздки легли вдоль щек.

Артемий Степанович, вдумчиво отвечая на вопросы, видел, что "старик" совсем еще не старик; небритые щеки да усталые глаза набавляли годков, но черные волосы без седины, движения рук, прямые плечи, упругая походка молодили.

Так хотелось встретить Катин взгляд, почувствовать легкое движение ее молодого тела. Артемий Степанович решил задержаться, не спешить уезжать завтра же. А тут Евсеич, будто услышав его, предложил осмотреться: а вдруг приглянется ему здесь – рабочие руки везде нужны.

Наутро многое определилось. В правлении предложили освоить кузнечное ремесло, дали в наставники ветхого кузнеца, который и молот уже в руках не держал, но на словах Артемию Степановичу передавал свои секреты, учил ревностно, строго и настойчиво. Скоро успокоился, стал похваливать.

Кузница стояла на краю села на возвышении, плавно стекающем со всех сторон к огибающей ее дороге. Выскочившая весенняя трава примята-много людей приходили и приезжали сюда. Дети гурьбой собирались около кузницы, играли в лапту, горелки, но работе не мешали, обещав строгим родителям не досаждать занятому человеку.

Артемий Степанович изредка поглядывал на ребятню, вспоминая вчерашнее свое детство, такое беззаботное, бесшабашное.

Дел было много, уставал, снопом валился на узкую скрипучую кровать, мысленно представляя кареглазую Катю, которая светлым лучиком жила в его сознании.

Однажды зашел по делу Евсеич, посидели на припеке, перемолвились о том о сем, но о Кате Артемий Степанович так и не спросил.

Евсеич пригласил его на огонек, хотя подозревал, что у кузнеца в деревне не бывает ни праздников, ни выходных.

Катя домывала крыльцо, когда услышала скрип открываемой калитки. Она упруго выпрямилась, испуганно взглянула, хотела зверьком шмыгнуть прочь, но сдержалась, пригласила войти в дом.

В избе кузнец развязал мешок, и Катя, вспыхнув румянцем, по-детски всплеснула руками: показался маленький железный столик на витых ножках.

Уже остывал гостеприимный самовар, розовые квадраты заката упали на тщательно выскобленные дощатые полы, разговор перескакивал с одного на другое.

Катя тихо сидела на скамеечке у окна, туго обтянув старенькой косынкой острые плечи. Лучи заходящего солнца нежились глянцем на аккуратно причесанных, заплетенных в тугую косу волосах. Больше всего хотелось подхватить ее на руки, закружить с нею под сказочную, счастливую мелодию, которую Артемий Степанович не слышал, но чувствовал всем своим телом. Он ни разу не видел ее смеющейся и ничего не мог придумать, чтобы вызвать хоть улыбку на ее задумчивом лице.

Евсеич охнул, вскочил, засуетился, поругал себя за то, что совсем забыл про скотину, которую давно пора накормить. Он накинул старую куртку и пошел в сарай, где мычала недоеная корова.

Артемий Степанович неохотно встал, понимая, что засиделся в гостях. Вдруг Катя спросила:

Неужели вы были на войне?

Каждую ночь чудится, что она где-то рядом, что это было не со мной…

Было страшно?

Хотелось сказать, что очень страшно, война это жестокое насилие над жизнью, вся против жизни, против человеческой сути. Но так не хотелось сейчас говорить об этом.

Было весело! – улыбнулся Артемий Степанович. Катя удивленно вскинула брови и неожиданно улыбнулась. Вот такую бы карточку – берег бы всю жизнь!

Я ведь в Морфлот призывался, а попал в артиллерию. В одном городке наткнулись на чудом уцелевшую избу, решили перевести дух, чуть обсушиться. Я первым стянул сапоги, развернул портянки. Вдруг рядом так рвануло, что крыша съехала не только у дома. Дом дернулся, но устоял. Все, по-окопному пригнувшись, гуськом рванули к двери.

Схватил я сапоги, потянулся за портянками, чувствую, так легко меня подхватило и кляпом воткнуло в выбитое окно. Странно, но звука взрыва я не слышал. Подрыгал ногами – целы, ну, думаю, если еще долбанет, то или ноги отлетят, или голова. Зажало в проеме так, что пришлось дожидаться ребят, все висел тюфяком в окне.

Ну и натерпелся я от их шуток. Как только увидят выбитые стекла, кричат: "Темка, сквозняк, заткни окно хошь передом, хошь задом!".

Катя закрыла лицо ладонями, плечи ее вздрагивали. На пороге тревожно остановился Евсеич, недовольно взглянул на Артемия Степановича.

Катя отняла ладони – лицо её светилось счастьем, глаза улыбались.

Евсеич немного проводил гостя, остановился, закурил.

Отец, отдай за меня Катерину, – твердо сказал Артемий Степанович.

Скажу тебе прямо, по-мужски, не пойдет она за тебя, у нее и молодых-то ухажеров еще не было.

Разошлись молча. На следующий день в сиянии солнечного дня в дверях кузницы стояла Катя. Артемий Степанович обомлел на секунду-видение средь бела дня!

Но это была она, подол платья треплет шаловливый ветер. Присели на том месте, где недавно сидел с Евсеичем. Она не дала ему заговорить. Сухим голосом произнесла:

Пойду!

Долго сидели молча, наслаждаясь удивительным покоем и тишиной.

Вдруг она повернула к нему лицо, нежно посмотрела в глаза:

Я ведь много раз приходила сюда вечером, когда никого не было, кроме вас. Из темноты вы казались золотым великаном, Гефестом. Отцу рассказала, он как замашет на меня руками: "Не надумай его так называть, обидишь хорошего человека: в колхозной конюшне есть конь по кличке Гефест, рыжий, норовистый, засмеют люди".

Артемий Степанович взял Катину ладонь в свою, она не смутилась, только легкий румянец осторожно прикоснулся к ее щекам.